Автор: Елизавета Преображенская
В июне 1900 года известный художник Валентин Серов приезжает в подмосковную усадьбу Архангельское, чтобы написать портреты членов богатейшей семьи Российской Империи – Юсуповых. Предстояло сделать портреты князя Феликса Феликсовича – старшего, княгини Зинаиды Николаевны и их двоих сыновей – Николая и Феликса-младшего.
В письме к супруге художник вспоминал о своем приезде в юсуповскую усадьбу: «Старое Екатерининское поместье, холодно—роскошное, ехал долго и под солнцем и под дождем, но ничего не повредил в портрете. Да, за эти дни я сшил себе костюмчик серенький, вот он после дождя стал несколько жованный, да. Ну-с, приехал, князя нет, скоро будет, раскупорили портрет, поставили в комнате, где ему висеть с другими императорами. Потом приехал князь, я погулял по парку. Говорю сколько успел сделать — сделал. Портрет понравился. Княгиня пришла, славная княгиня, ее все хвалят очень, да и правда, в ней есть что то тонкое хорошее. Она заявила, что мой портрет покойного царя вообще лучший из всех его портретов, я говорю, ну это потому что остальные уж очень плохи — смеется, кажется, она вообще понимающая. Просила как-нибудь зимой (приятное поручение) с фотографии написать ее папашу. Я попросту заявил, что это очень тяжелая и неприятная работа. Она соглашается и с этим. Да, мундир у меня оказался фантастическим и мне пришлось там же его переправлять».
В своих мемуарах Феликс Феликсович – младший пишет о пером приезде Серова в Архангельское: «В моей памяти первое появление Серова в нашей семье связывается с его работой над портретом моей матери в 1900 году. (Возможно, что он бывал у нас и ранее, но я, к сожалению, этого не помню.) Этот портрет, где моя мать сидит на диване с собачкой, я считаю самым лучшим из ее портретов, исполненных Серовым. В Архангельском портрет только «был взят хорошо», по выражению Серова, а закончен уже в Петербурге. Деликатность, простота в обращении и благожелательность моей матери способствовали большой ее дружбе с художником. Не любя богатых людей за их самодовольство и тщеславие, Серов, однако, чувствовал себя легко и свободно в кругу моей семьи. Чеканная живопись Серова, незабываемое мастерство, своеобразная манера останавливаться на каждой черточке и детали приводили к постижению внутреннего содержания человека и окружающей его жизни, но, естественно, что они же требовали и многочисленных сеансов. Моя мать, высоко ценя талант Серова, никогда не отказывала ему в нужном для позирования времени. Сама же она, как совершенно верно упоминал С. А. Щербатов, с доброжелательной лукавостью говорила: «Я худела, полнела, вновь худела, пока исполнялся Серовым мой портрет, а ему все мало, все пишет и пишет!» Зато терпеливое отношение моей матери увенчалось успехом, и сам художник был удовлетворен своим произведением. Особенно радовался Серов, когда ему удалась улыбка моей матери, которую он очень любил. Любил он и ее подвижность лица и ее грацию».
Два года спустя Серов снова приезжает в Архангельское: «Потом поехал в Архангельское. Прием был весьма любезен как с его, так и с ее стороны. Она сейчас же с вопросом: «А вы не видали еще, что я сделала с вашим подарком?» – пошла в свой кабинет и, пока я раздумывал, какой такой я ей делал подарок (собачку я рисовал кажется), вышла с большой рамой в руках, в которой вставлена фотография с портрета Государя в тужурке (действительно, года 2 назад я ей подарил), и на ней внизу подпись Николая II (собственной его Имп. вел. рукой) — я объявил, что я подавлен… Оказывается, придется их всех 4-х (т. е. его, опять ее и 2-х сыновей) написать небольшого формата лица. Таким образом, это время не поеду к Лясковскому, теперь, а может быть, если у меня разовьется «алчность к деньгам», то в сентябре (хотя почему-то мне все кажется, что там природа любопытная). Но знаешь, Архангельское со статуями и с выстриженными деревьями и отличным видом на другую сторону реки-Москвы — все же очень и очень великолепно. После обеда уехал в Москву: хотя княгиня объявила, что комната для [меня] готова. Все значит обстоит хорошо, и завтра вероятно еду с пожитками и холстами. С меньшим сыном надо очень поторопиться, т[ак] к[ак] он едет на экзамены 9 августа. Оказывается, княгиня недовольна портретом Степанова и уверяла, что мой лучше всех, т. е. голова но что остальное все очень не хорошо».
После князя и княгини Серов приступил к портрету Феликса-младшего: «Пишем меньшого Юсупова. Князей самих сейчас нет — они уехали на маневры, где-то здесь не очень далеко — в субботу вернутся. Здесь, так сказать, полное великолепие, но скучновато малость. С этим юношей мне нужно очень торопиться, ибо он едет на экзамен в Питер. Впрочем, я кажется тебе писал об этом. Жаль мы не очень с княгиней сходимся во вкусах. Так, к примеру какую куртку графчику надеть и то, что нравится ей, прямо ужасно — голубая венгерка, если ее написать, то тут же может стошнить. Странно. Вот приедут господа посмотрят, что мы написали, — уверен, придется не по вкусу. Ну что делать — мы ведь тоже немножко упрямы, да. Оказывается, начиная с Екатерины все цари перебывали здесь; в ознаменование чего здесь поставлены колонны с надписью в саду».
Во время сеансов Феликс-младший много беседует с Валентином Серовым и беседы эти произвели большое впечатление на молодого аристократа: «Его восхищение перед Архангельским сблизило нас. После позирования я уводил его в парк. Там, сидя на одной из моих любимых скамеек, мы вели откровенные разговоры, неоднократно беседуя по вопросам, глубоко меня волнующим. Будучи тогда юношей, я очень задумывался над той огромной ответственностью, которую накладывали на меня несметные юсуповские богатства. Я глубоко понимал и чувствовал, что чем больше мне дано, тем и больше от меня требуется. Серов же, человек гуманный и убежденный защитник всех неимущих, своими долгими и дружескими беседами словно «оформил» все мои сокровенные мысли и чувства. Его передовые взгляды оказали влияние на развитие моего ума. И по мере того как его художественная кисть заканчивала мой внешний облик на полотне, внутри меня созревал тот человек, каким я остался всю жизнь, и дружба Серова оставила во мне неизгладимые впечатления».
Художник настоял, чтобы Юсупов-младший был изображен со своим мопсом: «Между прочим, Серов настоял на том, чтобы собака, с которой я никогда не расставался, также была изображена, поскольку, по словам художника, «это была его лучшая модель».
После Феликса-младшего и князя Феликса Феликсовича – старшего Серов приступает к портрету княгини, хотя наиболее трудной задачей считает портрет Николая Юсупова: «Дела мои идут хорошо. Два портрета почти готовы. Князь на коне и меньшой сын. Княгиня тоже идет кажется недурно. Сегодня приезжает старший — вот с ним трудно, тем более что он очень неохотно позирует».
Во время написания портретов в Архангельское приезжают из Ильинского с визитом соседи Юсуповых – Великий князь Сергей Александрович, Великая княгиня Елизавета Федоровна и гостившая у них королева Ольга Греческая. «Высочайшие гости кушали чай и одобрили мои произведения. Перед их приездом шутя я спрашивал княгиню — когда, мол, приезжает ревизионная комиссия (намекая на Вел[икого] Князя) — и вот Сергей] Алекс[андрович], обращаясь ко мне, говорит, что ревизионная комиссия одобрила (княгиня изволила передать сию мою шутку). Греческая Королева изъявила «рада познакомиться», а за сим по желанию Елизаветы Ф[едоровны] за чаем сидел по левую руку ее высочества и изволили беседовать (о святом искусстве разумеется)».
Созданные в этот период портреты семьи Юсуповых по сей день считаются жемчужинами русской портретной живописи.
