Автор: Виталий Даренский
«Сила действия равна силе противодействия» – это не только третий закон Ньютона, но более общий закон бытия, действующий не только в природе, но и в истории. В частности, когда в истории мы видим действие каких-то очень мощных сил, то это означает, что им противодействуют силы не менее мощные, иначе первые силы такой величины не понадобились бы. И когда мы видим огромные бесовские силы, направленные на порабощение русского народа в ХХ веке, то это означает, что свобода русского народа была до этого столь велика, что уничтожить её можно было только с помощью такого страшного террора и геноцида, который принесли большевики. Не менее свободны были и немцы, если для их «укрощения» понадобился Гитлер. Другие народы были покорены «мировой закулисой» (И. Ильин) намного более мягкими средствами – и это означает, что их свобода была значительно слабее, если для её уничтожения не понадобились столь страшные методы.
В том числе и миф о «русском рабстве», созданный врагами России – революционерами и «либералами» – также является одним из инструментов геноцида: цель этого лживого мифа в том, чтобы обмануть народ и лишить его воли к сопротивлению. Поэтому просто удивительно, что даже не смотря на длительное внушение этого мифа, его цель до сих пор не достигнута.
В реальности же все было «с точностью до наоборот»: именно свобода русских по сравнению с западными людьми является одной из причин их инстинктивной русофобии и страха перед Россией. Даже советский период истории не смог сломать русских, не смотря на самые зверские методы порабощения и формирования рабского сознания с помощью террора.
Главной основой русской свободы всегда была православная вера. Утрачивая её, русский человек неизбежно становится рабом и в материальном смысле (у денег или у государства), и в духовном – у бесов. Но нужно знать, что и сам строй жизни русского народа веками был основой его свободы.
Менталитет русского человека сформировался на основе привычки к естественной свободе в рамках общинной жизни. Свободное продвижение и колонизация новых земель еще раньше происходили и в России, которые, собственно, и создали ее как великую державу. Происходили они не только в Сибири и на Дальнем Востоке, но уже с момента возникновения великого Московского княжества. Такое освоение шло уже с XIV в., начиная с территорий дальнего Подмосковья, с территории за Окой, и далее на юг и восток – до Тихого океана. Избыток земли, возможность свободного расселения на ней и почти внегосударственная автономная жизнь семьями и общинами в течение нескольких веков – это тот первичный и самый главный фактор формирования русского менталитета, который во многом и определил затем способность народа создать сверхдержаву уже в начале XIX века.
Даже в эпоху крепостного права русский крестьянин был реальным свободным хозяином, для которого отработки на барина (всего несколько недель в году) не были большой обузой. Это сформировало самый свободный и самостоятельный тип жизни и менталитета. Этот феномен был в свое время с немалым удивлением зафиксирован А.С. Пушкиным в знаменитом разговоре с англичанином о русских крестьянах. Он писал: «Я думал о судьбе крестьянина. К тому ж подушные, барщина, оброк! Подле меня в карете сидел англичанин, человек лет 36. Я обратился к нему с вопросом: что может быть несчастнее русского крестьянина? Англичанин. – Английский крестьянин. Я. – Как! свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?.. Он. – Вообще повинности в России не очень тягостны для народа; подушные платятся миром, оброк не разорителен… Во всей России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол крестьянину доставать оный, как и где хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2.000 верст, вырабатывать себе деньгу. И это называете вы рабством? Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простора действовать… Я. – Что поразило вас более всего в русском крестьянине? Он. – Его опрятность и свобода… Я. – Справедливо. Но свобода? Неужто вы русского крестьянина почитаете свободным? Он. – Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения с вами? Есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи?».
Почему же в русском крепостном мужике, по замечанию иностранца, нет и тени рабского унижения? Один из первых глубоких исследователей русской крестьянской культуры А.Н. Энгельгардт, бывший профессор химии Санкт-Петербургского университета, ставший помещиком, писал о мужике: «бросив землю, он как будто теряет все, делается лакеем»; «в таких… обчиновничившихся мужиках, которых зовут “человек”, вы уже не увидите того сознания собственного достоинства, какое видите в мужике-хозяине, земледельце. Посмотрите на настоящего мужика-земледельца. Какое открытое, честное, полное сознания собственного достоинства лицо! Сравните его с мерсикающим ножкой лакеем! Мужик, если он “ни царю, ни пану не виноват”, ничего не боится. Мужик, будь он даже беден, но если только держится земли – удивительная в ней, матушке-кормилице, сила, – совершенно презирает и попавшего на линию и разбогатевшего на службе у барина». Иными словами, сама работа на своей земле делает человека самостоятельной личностью, наделенной развитым чувством независимости и собственного достоинства. По этим качествам, как видно из исторических источников, русский крестьянин практически не отличался от дворянина.
Этот англичанин вовсе не был исключением – было много и других европейских путешественников, которые оставили о России свидетельства о том, что быт русских крестьян действительно отличался в более выгодную сторону, чем у их «западных коллег». Например, англичанин Роберт Бремнер писал о русском крестьянине: «он никогда не знает нищеты, в которой прозябает ирландский крестьянин. Быть может, пища его груба, но она изобильна. Быть может, хижина его бесхитростна, но она суха и тепла. Мы склонны воображать себе, что если уж наши крестьяне нищенствуют, то мы можем по крайней мере тешить себя уверенностью, что они живут во много большем довольстве, чем крестьяне в чужих землях. Но сие есть грубейшее заблуждение. Не только в одной Ирландии, но и в тех частях Великобритании, которые, считается, избавлены от ирландской нищеты, мы были свидетелями убогости, по сравнению с которой условия русского мужика есть роскошь, живет ли он средь городской скученности или в сквернейших деревушках захолустья. Есть области Шотландии, где народ ютится в домах, которые русский крестьянин сочтет негодными для своей скотины».
И таких свидетельств иностранцев о Царской России множество.
«Мужик, – отмечал известный писатель XIX века П.Д. Боборыкин, – совсем не представлялся нам как забитое, жалкое существо, ниже и несчастнее которого нет ничего. Напротив! Все рассказы дворовых – и прямо деревенских, и родившихся в дворне – вертелись всегда на том, как привольно живется крестьянам, какие они бывают богатые и сколько разных приятностей и забав доставляет деревенская жизнь. Мужицкой нищеты мы не видали. В нашей подгородней усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные по одному образцу, в каждом дворе по три лошади, бабы даже франтили, имея доход с продажи в город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу в деревне мы даже с трудом могли себе представить…А некоторые личности из крестьянства внушали даже большое почтение. Это были те богатые мужики, которые ходили по оброку и занимались торговлей. Одного из них, старика тряпичника, господа принимали почти как “особу” и говорили о нем, как об умнейшем человеке, с капиталом чуть не в сто тысяч на ассигнации. Он на волю не желал выходить; но сыновей “выкупил”… отношение к крестьянству как к особому сословию и к деревенской жизни вынесли мы отнюдь не презирающее или унизительно-жалостливое, а почтительное и заинтересованное в самом лучшем смысле». Кроме того, П.Д. Боборыкин пишет и о том, что во многом он был воспитан своими крестьянами: «кроме старших из своего сословия и круга, учителей и гувернеров, развивали нас и дворовые. Это вовсе не парадокс и не выдумка… я говорю о дворовых, моих друзьях, от которых я многому научился».
Крестьянское сословие в дореволюционный период жило еще в состоянии догосударственной, «вольной» жизни, поскольку его контакты с государством были минимальными – и не напрямую, а через общину. Община была автономным коллективом, не контролировавшимся государством и жившим по своим внутренним обычаям и нравственным принципам. Крестьянские общины в России рассматривались как неформальные группы, не включенные в систему государственного управления. Вплоть до второй четверти XIX в. русское государство не располагало достаточно развитым административным аппаратом, чтобы установить отношения с общиной каждого селения. Поэтому современными учеными крестьянская община рассматривается как «институт непосредственной демократии». Такой тип «вольной» жизни, на который никак не влияло ни крепостное право, ни государство, и сформировало тот удивительный «русский характер», который благодаря великой русской литературе стал известен всему миру, и во всем мире до сих пор вызывает уважение и восхищение.
