Автор: Елизавета Преображенская
Это роскошное колье, созданное из бриллиантов, золота и платины, состоит из 29 переплетающихся овальных звеньев, инкрустированных бриллиантами. Это одно из немногих сохранившихся крупных украшений Фаберже, и, сохранилось оно, вероятно, только потому, что Великая княгиня подарила его своей племяннице, великой княгине Марии Павловне — младшей, когда та вышла замуж за шведского принца Вильгельма.
Это было одно из любимых украшений Великой княгини, которое она носила в качестве традиционного колье, корсажного украшения и как небольшую диадему. Бриллиантовая цепь фигурирует на многих фотографиях и портретах Елизаветы Федоровны. Цепь в качестве подарка невесте заказал в мастерской Фаберже Великий князь Сергей Александрович в 1884 году.
После убийства Великого князя Великая княгиня раздала часть своих украшений родственникам, и большая часть досталась ее племяннице и приемной дочери Марии Павловне. Выйдя замуж за Шведского принца Вильгельма, герцога Седерманландского, Мария Павловна тоже очень часто носила это украшение и позировала в нем художникам.
После развода Великая княгиня возвратилась в Россию, где жила до революции, когда ей пришлось бежать, чтобы избежать участи, постигшей половину ее самых близких родственников. При этом свои драгоценности она залила парафином и переправила в Швецию, к родственникам бывшего супруга, в виде свечей. Так удалось сохранить большую часть ее украшений, среди которых была и бриллиантовая цепь. Однако столь роскошные драгоценности бывшей княгине и новоиспеченной бедной эмигрантке, работавшей вышивальщицей в доме Шанель, больше не были нужны. Их пришлось продать, чтобы поправить плачевное финансовое положение. Мария Павловна вспоминала об этом: «А драгоценности — они прибыли в том же виде, в каком были вывезены из России: в тайниках, предназначенных сбить большевиков с толку, когда они нагрянули в наш петроградский дом. Мы довольно искусно запрятали их в чернильницы, пресс-папье, в свечи вместо фитиля. Хорошо, что получившие на руки эту чепуху шведы поверили сказанному — что это, де, ценно для меня. Я же изумилась, обнаружив их. Не без труда мы извлекли их из тайников и поместили в банк. Мы почти бедствовали в то время, и на драгоценности была наша единственная надежда. Тогда то я и совершила свою первую большую ошибку; собственно говоря, первую в череде последовавших по неопытности и неизжитым иллюзиям. Мы все еще считали, что большевистский режим долго не продержится и либо сам рухнет, либо его сметут, и потому не строили планов на будущее и вообще не налаживали свою жизнь, жили сегодняшним днем. Умные люди, в их числе помогший нам выбраться из Одессы полковник Бойл, советовали объявить аукцион в «Кристи» и за один раз продать все мои драгоценности. Тогда бы у меня оказался капитал достаточный, чтобы существовать не роскошествуя, но и безбедно. Я не захотела внимать этим соображениям и не послушала советчиков. В моих глазах эти камни были ценны прежде всего связанными с ними воспоминаниями; в большинстве своем они достались мне по наследству, и я воспринимала их как доверенные мне в пожизненное пользование, и мой долг передать их дальше. Все эти тиары, браслеты и броши в старинных оправах были единственной осязаемой связью с прошлым великолепием, и не только моим, но и бабушкиным, и прабабушкиным. Всякий раз, когда я была вынуждена расстаться с какой-нибудь вещью, я вспоминала, что за ней стоит, и вместе с нею в руки покупателя уходила частичка прошлого. Слишком поздно поняла я разумных моих советчиков — лишь когда при мне осталось так мало этих драгоценностей, что сберечь что то было уже невозможно. Позже в Париже ювелирный рынок затопили русские камни. Владельцы обычно преувеличивали их ценность, а ювелиры точно знали все сколько-нибудь ценные коллекции, и если они объявлялись на продажу, ювелиры по общему сговору не перебивали друг у друга цену, и самые прекрасные вещи уходили за бесценок. Распродажа моих драгоценностей (а это продолжалось несколько лет) стала одной из самых горестных страниц в моей изгнаннической жизни. Первыми я продала вещи, с которыми не было связано дорогих воспоминаний, например, рубины, с них я начала. Как сейчас помню день, когда мы с мужем стояли перед ювелирным магазином на Бонд-стрит и сзади нас страховал полковник Бойл. В кармане у мужа, завернутые в вату и папиросную бумагу, лежали рубины. Мысль зайти в магазин, чтобы продать что то, казалась дичью. Наконец я решилась и вошла. За нами вошел Бойл. Спросили хозяина. Разыгравшаяся затем сцена впоследствии повторялась столько раз, что я совершенно освоилась с этой игрой. Из кармана Путятина достаются камни, разворачиваются и представляются на суд хозяина-ювелира. Он придирчиво рассматривает камни, брезгливо перебирает пальцами. Пальцы и глаза снуют по камням, как муравьи на цветочной клумбе. Все это происходит в полном молчании. Если мы полагали, что этим камням цены нет, мы, конечно, глубоко заблуждались. Эти слова мы выслушивали неизменно. То они слишком большие, то слишком мелкие, то они граненые, а гранить не надо было (и наоборот), и всегда неполный гарнитур. Времена тяжелые, покупателей мало».
К сожалению, на одном из аукционов следы колье затерялись и его судьба на данный момент неизвестна. Остается только надеяться на то, что оно не было разобрано на части и переделано.
