Автор: Александр Гончаров
Как-то в 90-е гг. прошлого века занесло меня на междусобойчик поклонников блюза и джаза. И каково же было удивление, когда услышалось, что ребята на мотивчик Baby Please Don’t Go врубают «Каждая кухарка может управлять государством».
Фраза, ставшая в наши дни интернет-мемом, Ленину не принадлежит, и даже в передаче Троцкого звучит иначе. Но труды Ильича в СССР конспектировали и не знали, а уж Льва Давидовича читать было запрещено — как «политическую проститутку».
В «кухаризации» же советской власти виноват «пролетарский поэт» В. В. Маяковский. Его стихи в школе заучивали, а уж поэму «Владимир Ильич Ленин» на уроках литературы разбирали досконально.
Итак:
В очках
манжетщики,
злобой похаркав,
ползли туда,
где царство да графство.
Дорожка скатертью!
Мы и кухарку
каждую
выучим
управлять государством!
Чистивший себя под портретом «вождя мировой революции» товарищ поэзии и запустил будущий мем в массы, что, собственно, господам коммунистам, сиречь большевикам, оказалось выгодным и в идеологическом, и в организационном плане.
Все обращают внимание на «кухарку», а ключевым словом является «каждая». «Каждая кухарка», «каждый слесарь», «каждый эндокринолог», «каждая актриса», «каждый инженер» и даже «каждый академик» не могут управлять державой – элементарных способностей нет (Бог не дал!), хоть сто лет посещай специализированные курсы и тренинги.
Однако это вызывает затаенную обиду, но вот на композиторов и художников мы почему-то не держим зла. И вопросов не возникает. Фуги Баха многие слушают с восторгом, но ежели нечто подобное решится сочинить условный господин Барбарисов-Миндальский, не обладающий музыкальным талантом, то с его «концерта» в ужасе сбежит и дворовой пес — с последующим впадением в характерную собачью депрессию.
В Советском Союзе имелся замечательный пример «кухарки» с управленческим талантом, добравшейся до определенных вершин власти. Екатерина Алексеевна Фурцева (1910-1974) вышла из самых низов — из работниц прядильно-ткацкой фабрики в Вышнем Волочке. Она побывала на разных значимых партийных и государственных постах: первого секретаря Московского городского комитета КПСС (1954-1957). Секретаря ЦК КПСС (1956-1960), Министра культуры СССР (1960-1974) и члена Президиума ЦК КПСС (1957-1961). Каким образом Фурцева сумела так подняться, не столь важно, но нужными данными для представителя власти эта дама обладала точно.
Но все-таки примеры подобного взлета в стране Советов легко считаются по пальцам, тем более что Екатерина Алексеевна карьеру сделала прежде всего в партийной среде, где не надо было управлять крупным производством или воинским соединением, а требовалось хорошо говорить, карабкаться «по головам», наушничать и строго следовать курсом в рамках заданной идеологической политики старших коммунистических боссов.
Если принять тезис профессора экономики и апологета либертарианства Ханса-Херманна Хоппе «Государство является территориальным монополистом принуждения – агентом, который может заниматься постоянными, институционализированными нарушениями прав собственности и эксплуатацией в форме экспроприации, налогообложения и регулирования владельцев частной собственности», а также припомнить его идею о том, что при монархии – власть – частная собственность, а при демократии – власть – это государственная собственность, то социалистическая демократия в СССР окажется высшей стадией демократии. И Ленин был категорически прав, утверждая в статье «Пролетарская революция и ренегат Каутский» (1918), что «Пролетарская демократия в миллион раз демократичнее всякой буржуазной демократии; советская власть в миллион раз демократичнее самой демократической буржуазной республики».
Только вот, по Хоппе, переход от монархии к демократии – это не прогресс, а деградация общественных отношений. При отсутствии возможности передать наследникам что-то материальное (частная собственность) значение приобретают статусы, позволяющие распоряжаться определенным куском государственной собственности и получать регулируемые блага от государства же.
Одним словом, что положено по статусу товарищу Сталину, то никак не дозволено иметь первому секретарю райкома партии из Скотопригоньевска или Малых Пришибов. И этот принцип соблюдался неукоснительно — вне зависимости от смены очередного «вождя».
При советской демократии «каждые» получают свою оценку и свой вес. С 1922-го по 1937-й главным властным органом в СССР признавался Съезд Советов Советского Союза, затем, до 1989 г., – Верховный Совет, а вплоть до распада – Съезд народных депутатов СССР. Плюс ко всему в параллельной партийной структуре власти доминировали съезды.
В этих самых съездах и выборах главная роль и отводилась «каждым», то есть непонимающим устройства власти и неразбирающимся в политической борьбе. Чем человек меньше знал, тем больше он годился для появления на Съезде. Массовость совсем не признак участия народа в управлении, она удобная ширма, чтобы прикрывать тех, кто присвоил себе государственные и партийные статусы.
Владельцы статусов как раз и есть тот пролетариат, которому нечего терять, кроме этих «цепей». Потому гораздо большим пролетарием был генсек Брежнев, чем старый токарь Иванов, ютившийся в малогабаритной однушке в панельной хрущовке спального района Москвы
Верховный Совет СССР кажется отступлением от Съезда, но это лишь на первый взгляд. Он формировался по квотам, а кандидатов на выборы (заранее согласованных) «выдвигали» трудовые коллективы. «Каждые» при любом раскладе получали свое место в советском парламенте. Но в итоге пролетариат всегда брал свое – в Президиуме Верховного Совета. В партии же всем распоряжалось политбюро, куда «каждому» вход был заказан.
Советские демократические выборы народу нравились: над списком заморачиваться не надо, берешь гармонику и весело идешь на избирательный участок, а там – «священное место» – буфет, где можно побаловаться тем, чего днем с огнем в обычные дни на полке в магазине и не узришь, а еще и пивко (иногда и водочку) продают.
Социалистическая демократическая система оказалась противоестественной, и именно она и послужила катализатором гибели СССР, ибо поспособствовала схлопыванию элиты снизу и низвела до ничтожества социальные лифты, пропускавшие на относительный верх «каждых» (потребных для манипуляции верхушки) и карьеристов, но стопорившие наиболее пригодных для власти людей. Политический отбор шиворот-навыворот, так сказать, был заложен еще в 1922 году. И только Великая Отечественная война предотвратила более ранний крах Советского Союза, подняв в годы отчаяния и храбрости, крови и смерти, великого подвига на фронте и в тылу целый пласт способных управленцев, не зашоренных коммунистической пропагандой.
Впрочем, их очень быстро стали убирать от власти после 1945 г. любыми способами статусные пролетарии. «Ленинградское дело» (1948-1953) свидетельствует об этом. Недаром одним из поводов репрессировать «ленинградцев» явилась наигранная нервозность ЦК ВКП (б) из-за нарушений социалистической демократии на VIII Ленинградской городской объединённой партийной конференции в 1948 году.
