Автор: Александр Гончаров
Революция 1917 года была переворотом полуобразованных мещан, петербургского криминального дна и интеллигентов-оккультистов. Соответственно, и руководил ей мелкий бес, тот самый, что утек при подвернувшемся случае из преисподней, а потом являвшийся несчастному Ивану Карамазову. Бес в клетчатых панталонах, по-фиглярски пошлый и фальшиво наглый, охочий больше до севрюжины с хреном, чем до конституций и проституций, но «культурный» и даже слушающий вечерами «Аппассионату». В нем не имелось ничего от сумрачной эстетики булгаковского Воланда,Мефистофеля Гете или толкиеновского Моргота.
Князя тьмы в России еще бы распознали, но вот с мелким безрогим тангалашкой сплоховали. И он залил страну кровью(«должность адски трудная»), но не столько из дичайшей ненависти, сколько по причине страха – всеохватного и леденящего, пробирающего до кончика хвоста – придется возвращаться в тартарары, а там спросят на полную катушку: «Почему, мол, поступал не по чину? Где шлялся без мандата? Отчего искушал не тех, на кого когтем старшие указывали? И копыта начальству по разнарядке не лизал?»
Этим глубинным испугом и питался весь террор большевизма, наглядно показавший, что нет никого более беспощадного и бессердечного, чем обезумевший итрясущийся пролетарий Каин – всесословный и беспочвенный разночинец, одержимый нечистым духом.
Смысл же революции лучше всех передал великий русский психиатр Николай Краинский (1869-1951): «Надо было запаскудить все то, чему на протяжении веков поклонялись предки». Он прямо назвал Февраль 1917-го психической эпидемией.
И если задуматься, подойти объективно к фактам, то ни политических, ни экономических причин у революции в России не было, а вот психологическая имелась – общество впало в «нравственное помешательство». Приключилось все то, о чем и предупреждали русские консерваторы, – да кто их хотел слушать? – публике чудились торжество демократии, равенство, свобода и прогресс.
В начале XX века психическая устойчивость русского социума сбилась из-за размытия сословного строя. А ведь исключительно всословиях человек сохраняет веру, традиции, навыки и обряды предыдущих поколений, без которых он автоматически превращается в существо рангом ниже орангутанга.
Защищать сословный строй в России вечноявлялось задачей неблагодарной, причем большой разницы между XXI веком и XIX и нет.
«Фу, батенька, как вам не стыдно! Вы бы еще и крепостное право приплели!» – это типичная реакция любого человека, пораженного прогрессивным образованием. А как раз голоса «прогрессистов» всегда были слышны и сейчас, и тогда, почитай 150 лет тому назад.
Апологетов сословного общества и государства давно записали в ретрограды и мракобесы. О них вспоминать не принято, хотя в рассуждениях о судьбах России именно они предсказали раньше всех трагедию XX столетия.
Потому и пойдем наперекор модным тенденциям и извлечем из ларца русской истории кольцо с именем выдающегося государственного деятеля и незаурядного мыслителя Алексея Дмитриевича Пазухина (1841(45?)-1891).
Костромской первопредок дворянского рода Пазухиных выказал себя, вступив во Второеополчение старосты Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского, и приняв участие в боях с поляками в 1613 году.
Таким образом, можно констатировать, что за спиной Алексея Дмитриевича находился 250-летний опыт служения пращуров Русскому государству.
Надо отметить, что Пазухин был родственником великого Н. М. Карамзина (по женской линии).
Получив прекрасное юридическое образование в Москве, Алексей Пазухин вернулся в родную русскую глубинку – Алатырский уезд Симбирской губернии, где плодотворно потрудился и в должности мирового судьи, и в качестве предводителя дворянства.
Несмотря на свой глубокий аналитический ум, широкой известностью в стране он не пользовался. Но в 1885 году его привлекли для участия в Кахановкой комиссии, занимавшейся проблемами местного управления. Свои взгляды на государственную жизнь, самоуправления и сословия Пазухин изложил в работе «Современное состояние России и сословный вопрос», опубликованной в «Русском вестнике». В следующем году ее издали отдельной брошюрой.
Собственно, этот текст и считается единственным наследием Алексея Дмитриевича Пазухина. О нем и следует поговорить.
Алатырский помещик поставив неутешительный диагноз своей эпохе: «Мы видим Россию как бы раздвоенною. Существует Россия историческая, покоящаяся на тех основах, которые выработаны тысячелетием, преданная идеям, которые завещаны ей прошлым, Россия верующая и способная на великие жертвы. Рядом с ней живет другая Россия, не знающая своей истории, не имеющая никаких идеалов, никакого уважения к прошлому, никаких забот о будущем, ни во что не верующая, и способная лишь к разрушению. Положение, в котором находится та и другая, далеко не одинаково. Весь установившийся склад жизни подавляет Россию историческую, которая осмеливается возвышать свой голос лишь в годины испытаний, когда грозит опасность самому существованию государства, между тем как другая, враждебная ей Россия, заявляет о себе каждодневно и требованием конституции, и хищением общественного достояния, и подвигами тайной крамолы».
За такой государственно-социальной шизофренией Пазухин увидел надвигающуюся новую Смуту, аналогичную той, что произошла в конце XVI — нач. XVII вв. Причиной же всего он назвал Земскую и Городскую реформы Императора Александра II, которые насильственно расшатали сословный уклад России.
Стоит отметить, что против Крестьянской реформы и отмены крепостного права Алексей Дмитриевич и не думал выступать. В статье он поддерживает Государя и дает понять, что раскрепощение крестьян проистекало из принципа восстановления исторической справедливости и из потребностей развития страны.
По Пазухину, Земская и Городская реформы отдали управление в провинции «мини-парламентам», чем воспользовались лица, чуждые местным традициям. От изменений выиграли те, кого он называет «имущественниками». Дворянство же оказалось отстраненным от служения, а крестьянство попало в зависимость от своих же более богатых групп и чужаков. В городах купечество и мещанство тоже вынужденно отступило перед пришельцами-имущественниками.
Далее же произошло следующее: «Расшатанные сословия начинают выбрасывать из своей среды массу лиц в бессословную среду интеллигенции. В это понятие входит все то, что находится вне сословного быта. Это есть то бесформенное общество, которое наполняет собою всещели, образовавшиеся в народном организмев эпоху реформ, и которое теперь лежит довольно толстым пластом вверху России…».
Но все осложнялось еще и тем, что выпавшие из сословий неизбежно превратились в катализаторы распри: «Питаясь книжными доктринами, они скоро теряют всякое уважение к действительной жизни и перестают понимать интересы и чувства сословий, с которыми связи их порваны. Облекаясь во фрак или в блузу, они с презрением смотрят и на мужицкий зипун, и на священническую рясу, и на дворянский мундир.
Утрачивая все сословно-бытовыеособенности, русский человек утрачивает и все национальные черты».
Спасение Алексей Дмитриевич находил в возрождении служилых функций дворянства на местах и прекращении обезземеливания его, а также в улучшении благосостояния крестьян.
Интеллигенция, слепленная из разрозненных внесословных «атомов», с точки зрения Пазухина, несла угрозу всей стране. «…Наши либеральные мыслители забывают, что бессословный элемент в России был всегда источником смут», – прямо писал он.
В Смуте, вплоть до избрания первого Царя из династии Романовых, «свободные атомы»и торжествовали, добиваясь карьерного продвижения, земель, почестей, хоть у Тушинского вора, хоть у законного Государя, хоть у польских интервентов.
Пазухин фиксирует наступление бессословности в Смутное время, так же, как и во второй половине XIX века. Понятия чести, долга, смирения, любви к Отечеству становятся не нужными интеллигенции, ориентирующейся на свои, часто заемные у Запада, идеалы. Она оказывается духовно и физически своекорыстна подобно бессословникам конца XVI в.
Ежели рассуждать по-пазухински, то психический выброс бессословности должен был произойти ранее Смуты (условно схожей с революцией 1917 года).
И здесь мы находим интеллигенцию той эпохи – бессословную опричнину. Но кто виноват в образовании ее? Царь Иоанн Грозный?..
В рядах принявших опричную службу мы находим и представителей старых боярскихродов, и детей боярских, и худородных дворян, и стрельцов, и посадских, и даже иноземцев.
Однако Иоанн IV Васильевич, учреждая Опричнину, не проводил реформу, а ввел то, что проще определить как чрезвычайное положение. Он попытался использовать бессослословников для укрепления Царской власти.
Истоки бессословности следует искать в деятельности Избранной рады. По гамбургскому счету, и князь Курбский, и Адашев, и Сильвестр – типичные «свободные атомы».
Думается, что реформы Избранной рады в итоге и привели к Смуте. И, пожалуй, феномен Лжедмитриев вытекает из разрушения нравственных и психологических скреп сословного строя.
В революцию 1917 года бессословная интеллигенция и «атомы» криминала и босячества (М. Горький «На дне») сошлись вместе. После ее триумфа они начали устанавливать новый сословный строй (бесовский, с лобызанием копыт), добивая мешающие традиционные сословия – дворянство, крестьянство и духовенство. Репрессии и базировались на этой доминанте.
Советские сословия можно легко просчитать. Во главе стало псевдодворянство – номенклатура, а внизу очутился советский «народ», лишенный частной собственности на землю.
История оправдала Алексея Дмитриевича Пазухина, как и великого философа Константина Николаевича Леонтьева, написавшего о нем свою последнюю статью в 1891 году. К сожалению, Россия XXI столетия не очень-то желает слышать их предупреждения…
